Глава 2

Начиналось всё почти безупречно. Я даже отметил это с тем особым удовольствием, которое возникает, когда вечер складывается сам и не требует усилий. Я сразу решил — два бокала, не больше. Эта мысль была ясной, оформленной и, даже, приятной. В ней чувствовалась зрелость, правильность.

Первый бокал оказался именно тем, чем должен был быть: мягким, разговорным, располагающим. Я слушал внимательно, ловил интонации, отвечал остроумно и уместно. Я был собой доволен. Второй был продолжением первого, логичным и почти необходимым. Я помню, как отставил стакан и подумал, что на этом вполне можно остановиться. В этом решении было что-то взрослое, почти трезвое.

Дальше мое решение теряет чёткость. Кто-то что-то налил, кто-то что-то сказал, и всё это сложилось в ощущение, что отказываться сейчас — неуместно. Я ещё был собран, ещё выбирал слова, ещё следил за собой. Мне казалось, что контроль никуда не делся, просто стал менее заметным.

Когда я понял, что пью больше, чем собирался, это уже не выглядело проблемой. Да, так бывает. У всех бывает. Вечер как будто ускорился, разговоры стали громче, а собственный голос — увереннее. Я стал больше нравится себе, я так расслаблен и так жив. Хотя я и начал возвращаться к темам, которые уже закрылись, доказывать вещи, в которых никто не сомневался. Но меня это не смущало. Напротив, появилось ощущение, что именно сейчас я говорю по-настоящему.

Домой я пришёл поздно. Слишком поздно, чтобы это выглядело случайностью. В квартире горел свет, и ещё с порога я понял — меня ждут. Это плохо. Зачем? Жена вышла в коридор быстро, почти резко. Она посмотрела на меня и сразу сказала:

— Ты опять пьяный. Опять.
Я попытался улыбнуться, сделать вид, что всё не так серьёзно.

— Да перестань. Я просто задержался.

— Ты врёшь, — сказала она громче. — Ты обещал. Ты всегда обещаешь.

Я ответил резко. Сказал, что она всё переворачивает, что ничего критичного не произошло, что она драматизирует. Я говорил быстро, почти не делая пауз, и в этом темпе мне удавалось не слышать её.

Я помню, что говорил в ответ, но уже не уверен — что именно. Помню только собственное ощущение правоты и то, как мой голос становился всё громче. В какой-то момент она заплакала — резко, зло, не прячась. Это показалось мне несправедливым и даже глупым.

Дальше память начинает вести себя странно. Я помню кухню, помню свет, помню, как что-то сдвинулось, упало или хлопнуло. Но слова распадаются. Как закончился разговор — я не знаю. И это отсутствие концовки вдруг оказалось очень неприятным. Раздражала незавершенность.

Утром я проснулся с тяжёлой головой и острым ощущением пустоты в памяти. Ссора была — это я знал точно. Но она существовала без деталей, как сцена, вырезанная при монтаже. Я не мог вспомнить, что именно я сказал, где перешёл грань, чем всё закончилось. И эта невозможность вспомнить встревожила меня сильнее самой ссоры.

Я лежал и перебирал оправдания. Возможно, я просто очень устал. Возможно, эмоции смазали память. Мы сильно кричали — неудивительно, что всё перемешалось. В конце концов, если бы всё было по-настоящему плохо, я бы помнил больше. Значит, ничего критичного не произошло.

Это объяснение почти подействовало. Почти — потому что где-то внутри осталось тонкое, неприятное чувство: я снова оказался в месте, где не до конца присутствовал. Не выпал полностью — но и был не до конца.

Я сказал себе, что стоит быть осторожнее. Сделать паузу. Не навсегда — это было бы слишком. Просто на какое-то время. Проверить, могу ли я обойтись без этого. Это обещание прозвучало разумно и даже обнадёживающе. Я решил, что не буду пить какое-то время.